Веслом на воде писано | Бинокль

Веслом на воде писано

01 июля19:05
257
Одиннадцатого июня на фестивале «Авангарденс» на пруду Михайловского сада состоялся перформанс «Зангези». Его авторами стали режиссёр Глеб Ершов, художник Пётр Белый и композитор Владимир Раннев. Их «Зангези» стал перформансом без точных или удобных трактовок.

В 1913 году на заре супрематизма и «Победы над Солнцем» Хлебников случайно упал в воду. Михаил Матюшин писал: «Летом мы решили собраться в Уусикиркко в Финляндии на даче у Гуро <…>. Приехали Малевич и Крученых, Хлебников не приехал. Дело в том, что он, решив ехать, зажал деньги на дорогу, чтобы не потерять, по-детски в кулак, но зашел в купальню и, бросившись в воду, разжал пальцы. В результате мы получили его скорбный отказ приехать с описанием случившегося».

Хлебникова и воду срифмовал Ансельм Кифер в недавно открывшейся выставке «Ансельм Кифер – Велимиру Хлебникову» в Николаевском зале Эрмитажа. Затопленные краской холсты, пейзажи с прудами или озёрами, морями, заполненные стихией до отказа языка выражать что-то, выразительные и немые одновременно. Хлебников здесь растворён, найти и указать его нельзя, он не здесь, но везде. Так же, как и в его сверхповести  «Зангези», откуда бешеным потоком льются слова и образы, что-то значащие и нет. Текст с туманным, неясным действием, кажется, был написан впопыхах или вчерне. Последние слова гласят — «Продолжение следует». Вскоре Хлебников умер, оставив по себе неумную шутку в финале — «Зангези жив».
Сверхповесть состоит из плоскостей. Хлебников пояснил — обычные повести строятся из слов, сверхповести — из самостоятельных отрывков, этих самых плоскостей. В них поэтические столбцы переплетены с пьесой и прозаическим текстом. На плоскостях разворачивается надисторическая, надмирная языковая (математика здесь тоже говорит своим особым языком) баталия между временем и человечеством, где Смех и Горе живы, как птицы, боги и люди. Боги как птицы летают по небу и говорят на столь же непонятном языке, что и птичий, но говорят. Люди — прохожие, старики – задаются вопросами, читают «Доски судьбы», (нумерологический opusmagnum Хлебникова, выкладки которого встроены в «Зангези»), обращаются к Зангези за словом. Сам Зангези, «бабочка, залетевшая в комнату человеческой жизни», пророк (или альтер-эго Хлебникова), стоя на утёсе рассказывает, как сырая материя алфавита и чисел руководит мировой историей, о войне Эр и Эль, Ка и Гэ, о смысле алфавита. Его орудие в сверхповести – поэзия, заумь, магия нумерологии. Он разъясняет взаимное движение Вселенной и земной истории. В небольшой сверхповести происходит тысяча и одно событие. В конце, внезапно, в газете прохожие читают –Зангези покончил с собой. Входит Зангези и сообщает, что он жив, это была не умная шутка. Почти полностью это словесное богатство в перформансе Ершова-Белого-Раннева оказалось утоплено в прудной воде, а на её глади разворачивалось немое морское сражение – навмахия. Она развернулось на пяти плоскостях. С берега на берег курсировали в белых костюмах недобуквы (группа «Безместье»), гротескные типографские монстры (все затонули во время очередной переправы). На пирсе-утёсе с двумя лестницами в небо скрещенными буквой Х — студенты Смольного в чёрных одеждах и щитами в руках, методично и плавно двигались, а на щитах возникали эмблемы — птицы, боги, люди. Формой пирса Пётр Белый отсылает к конструктивистским декорациям Любови Поповой к спектаклю «Великодушный рогоносец». Прямые линии, дерево в качестве строительного материала — все это нарочно или случайно представляется размышлением над природой конструктивистской сценографии к спектаклям Всеволода Мейерхольда (Движения студентов на утёсе ставил Сергей хореограф БДТ Ларионов, костюмы и щиты создала художница София Азархи).
Семён Мотолянец на другом плоту, с пьедестала-бочки бросал камни, тщетно разбивая поверхность пруда. Борьба, разворачивающаяся между ним и оказавшимся рядом Зангези, оказывается борьбой с собой, с течением жизни, в которой он случайно тонет.
Металл бочек, камни, холодность, тяжесть и вертикальность композиционно противопоставлены мягкости рая — плоту, где разворачивается перформанс Леры Лернер. Золотая богиня, она на водной поверхности выращивает цветы. Ее действия единственные лишены борьбы. Вертикали она противопоставляет горизонталь — мир неги, в котором вместо разрушения — акт сотворения, изменения пространства и подчинения стихий. Ее разноцветная плоскость существует одновременно со всеми: яркий цветной дым расписывающий воздух, перерождает и преобразует материю, жестяную тяжесть трансформируя в эфемерность. 
На неустойчивом плоту рассекал водную гладь Зангези (Денис Ширко), в шапке из древесной коры, оранжевом шарфе. С веслом в руках он перемещался по воде и разбрасывал пенопластовые буквы, разрубал их веслом, всеми силами боролся со стихиями, чтобы не упасть в воду, и не повторить судьбу упавшего в купальне Хлебникова — закончить Одиссею и выйти из опасной воды в мир.
Вода — пространство путешествия из мира мёртвых в мир живых. Зангези не то Харон, гребущий по водам Стикса, или простой путник, или просто-напросто Денис Ширко. Бывший актёр Формального театра Андрея Могучего десять лет не появлялся на сцене, пребывая в молчании. Первые его звуки в микрофон были подобны прочистке горла после молчания — бурлящие бр-бр-бр-бр.
Художник Илья Гришаев надувал воздухом полиэтиленовые руки — динамическую скульптуру. Он, не вступивший в схватку с водной стихией, остается на берегу пруда приземленным, представая в образе человека, создающего специальный механизм, увеличенные протезы, пытающиеся сомкнуть этот макрокосм, но проваливающиеся в попытке овладеть воздухом, вырывающимся за границу формы, в которую его пытаются облечь.

Разрозненное действие, где взгляд попеременно оказывается то на одной плоскости, то на другой сходится в одной точке: полной невозможности предсказывать или ожидать. Каждая часть действия происходила в своём свободном времени — а взаимодействие актёров, вообще их действия — были во многом импровизацией. Равно как и падения в воду — запланированы были лишь общие очертания движения спектакля.
Перформанс оказался не просто в парке, но меж стихий, вплетающих в постановку непредсказуемость жизни, вскрывающие модернистский импульс поиска истины и разрушения границы между искусством и жизнью. Основной художественной установкой оказывается не создание крепкой формы, но открытие пространства, динамически изменчивого, подвластного случаю, но главное — переживаемого создателями вместе со зрителями, не знающими, что произойдёт в следующий момент.

Прошлые перформансы в доме-музее Михаила Матюшина были герметичными центростремительными конструкциями, отделёнными от мира объектами. В этот раз центр был иной — мир вокруг. Воробьи вместе с детьми беззаботно усаживались у кромки воды, голуби по своим бытовым делам летали туда-сюда, чайки кружили над водой — птицы, страсть Хлебникова-орнитолога, на равных правах жили в в перформансе. Редкий трамвайный шум залетал к водоёму, совсем без помех. Люди разместились на разных берегах. Кругом возможно бог (или боги). В общем, были все, и в пруд войти мог каждый, но желающих не нашлось.
Электронная музыка Владимира Раннева, пожалуй, была важнейшей сцепкой для всего «Зангези». Из прошлых работ вместе с Глебом Ершовым композитор использовал звуковые материалы. Музыка помогала скрепить разнородные случайности, и усиливала напряжение от незнания того, что произойдёт в следующий момент. Действие на плотах, в воде, требовало постоянной готовности к изменению. Музыка стала скрепляющей основой. Не глаз, как обычно, а уши, музыка помогла происходящему обрести пространство, хоть и музыкальная форма была выбрана разрушенная и свободная. Раннев нанизывал шум и перкуссию на совершенно размытую метрическую сетку. Записанный женский голос мямлит, будто причетники (в этой работе со словом – особое прерывистое дыхание музыки композитора). В свободном музыкальном движении каждый раздел перформанса происходил не сообразно предзаданной логике, но внезапности происходящего. 

В действии на плоскостях конечно важна была пластическая сторона. Но организация записанной речи и странных речей Зангези (блестящим речевым импровизациям Ширко) будто создавала локусы, готовые резко измениться, если вдруг что случится на воде. Вроде бы вчерне сделанная музыка, звуковое марево, на деле позволяла всем частям «Зангези» быть соразмерными друг другу. Все прочие звуки утонули в сиянии ранневской музыки – тележурналист записывала свою речь, но немо, слова её были слышны лишь в записи, во время жизни перформанса она была нема.
Главный саспенс «Зангези» — не сорвётся ли кто в воду? Есть ли в происходящем порядок или это большой хаос импровизации? Те, кто всё же свалился в пруд сделали это случайно или намеренно? Сойдутся ли полиэтиленовые руки? Куда придёт Зангези? Ширко (и Золотой бог) единственный, не сорвался в воду со своего крайне шаткого плота, оказался рядом со всеми плотами-плоскостями, ответил расходящимся кругам на воде от падающих камней с плоскости Мотолянца жёсткими ударами веслом о гладь, ступил на свой утёс, зажёг пиротехнику и ушёл в мир. За его спиной остался напряжённый воздух и в недвижности и туманной музыке прозвучала фраза: «Зангези жив — и это была неумная шутка». Кто этот Зангези–Ширко, вернувшийся на сцену, хоть и водную, просто литературная фикция или сам Хлебников — в этом случае совершенно неважно. Читать произошедшее можно как угодно, в свободном дыхании спектакля родился и свободный дух, театр ненадолго стал жизнью и так далее. Пруд оказался пятном Роршаха, а в нём мало ли что можно разглядеть. Символическое, духовное действие, где было ясно, что дело происходит не на сцене, не на арене или платформе, а в этом пятне, и в нём может быть всё, что угодно. Случилось странное искусство свободы. Зангези, заходя на платформу и исчезая на земле, заканчивает это действо, словно говоря — искусство свободы и есть этот неустойчивый плот в странном мире птиц, людей и богов.


Текст:
Христина Отс, Александр Рябин
Фото:
официальные источники