В темной-темной комнате… | Бинокль

В темной-темной комнате…

07 декабря13:37
257


На «Площадке 51» состоялась премьера спектакля недавнего выпускника мастерской Вениамина Фильштинского Николая Русского. Следует сказать, «Площадка» позиционирует себя, как локация альтернативного искусства, которому словно нечего терять. Понимаешь это, оказываясь на территории театра: обшарпанные стены, шатающаяся пятая ступенька на неосвещенной лестнице. Но театральный настрой эта бытовая неустроенность, как ни странно, не сбивает, наоборот: словно оказываешься на территории бесконечного эксперимента, вечной репетиции и каждый раз гадаешь – с какого ракурса предложат смотреть на современный театр сегодня.


Спектакль «Снег любви» Николай Русский ставит по собственной прозе, это не первый опыт в практике молодого режиссера. В афише постановка заявлена как «театральный триллер», здесь и вправду много от этого жанра: атмосфера, ощущение приближающейся трагедии, своеобразный темп. Действие ползет очень медленно. Медленно читается текст, медленно разыгрывается сюжет совсем простой бытовой истории. Школьник Мишка возвращается домой. Зима. Снег падает и падает. Скоро конец четверти и каникулы, которые пахнут праздником, мамиными пирогами, папиной трубкой, сном до обеда, сладким детским счастьем.



На сценической площадке все довольно аскетично: пустая сцена, в самом центре стоят черный стол со стареньким советским телевизором, пара стульев. Исполнителей двое – Анна Донченко, Андрей Гончаров. Актеры читают рассказ, параллельно разыгрывая его. Об игре, исполнении, включении говорить сложно: скорее, это читка, повествование. Персонажей нет, но есть два исполнителя – каждый из них в какой-то момент становится и Мишкой, и папой, и рассказчиком. Заимствования из триллера продолжаются – периодически гаснет свет, актёры, не отрываясь, смотрят прямо на зрителя, текст читается спокойно, почти отстранённо. Даже живой кухонный диалог о маминых котлетах, об алгебраичке, которая выгнала из класса Синицына, звучит отстранённо, холодно, как посторонняя история. Как страшилка.


На протяжении всего действия режиссер пугает зрителя. Пугает, прежде всего, текстом. Тем, какое все в нем простое, родное, знакомое: детские впечатления, путь из школы домой, «сначала помой руки»… Прием простой и выверенный: страшно от того, что понимаешь - со всем, что выглядит таким родным и беззащитным, в любую минуту что-то случится, что-то произойдёт. Насилие, теракт, катастрофа, взрыв, ужас. Сидишь в напряжении, боишься. Текст продолжает мучить: будит образы детства, знакомые каждому. Вот Миша завороженно смотрит, как подсвечиваются вечерние окна, как медленно падает снег. Описываются ощущения, звуки, шорохи темной лестничной площадки, по которой взбегаешь на самый вверх, задыхаясь и торопясь (ведь кажется, что в темноте за тобой кто-то гонится). Фарсовость шуток добавляет ирреальности, ощущения тяжелого, бесконечного сна, в котором папа вдруг превращается то в лыжника, то в собаку, то в Николая Носкова… Убаюкивающие отсылкой в детство, эпизоды внезапно разбиваются о пульсирующий ритм музыки, бьющей по голове, которая врывается внезапно, заставляя сценическое пространство в буквальном смысле вибрировать.



Спектакль балансирует между силой текста и силой эпизода сценического, и текст выигрывает. Тон повествования в какой-то момент вводит зал в оцепенение. Так и смотришь на мир полтора часа глазами мальчика, вместе с ним вспоминаешь домашние квартирные запахи, неспешные разговоры на кухне, неприветливость темного подъезда, дурацкие песни, почему-то все время играющие из телевизора. В какой-то момент история кажется совсем уж личной: ты уже включился, и как в детстве, слушая страшную историю – проецируешь на себя. У всех папа-мама, все внутри еще школьники Мишки-Сашки, а скоро конец четверти и каникулы, и Новый год, и на кухне клеенчатая скатерть, тарелки и колбаса из магазина, прыгающий холодильник, чудища, прячущиеся в темном коридоре ночью, когда выходишь в туалет, пробка для бутылки с головой оленя, вздыхающий пес.

Спектакль балансирует между театральным триллером и детской страшилкой. Лишь только в один момент, когда Миша говорит с погибшим отцом, врывается новый смысл – о бесконечной любви. Но только сила устрашающих приемов все-таки сильнее, и оцепенение в зрительном зале, скорее больше обязано приемам триллера, нежели осознанию подлинного смысла этого отрывка. И от этого немного обидно (но опять-таки, обидно потом, когда  «кино» заканчивается и проходит напряжение), ведь, кажется, именно ради этого разговора о любви все и ставилось.



Текст:
Ксения Русинова
Фото:
Фото из официальных источников