Интервью с Виктором Мизиано | Бинокль

Интервью с Виктором Мизиано

05 ноября17:08
257

Когда говорят о Манифесте, всегда выделяют три ключевые её особенности. Во-первых, это кочующая биеннале, во-вторых, она первой внедрила новый формат коллективного кураторства и, в-третьих, Манифеста всегда фокусировалась на молодом искусстве. В случае петербургской выставки ни о коллективном кураторстве, ни о фокусе на молодых говорить не приходится. О том, почему так произошло, а также о прошедшей Манифесте в целом мы поговорили с теоретиком современного искусства, главным редактором Manifesta Journal, бывшим президентом Совета Международного фонда «Манифеста» - Виктором Мизиано. 


Виктор Александрович, как Вам кажется, почему такая участь постигла петербургскую Манифесту? Это результат развития самой биеннале или её взаимодействия с локальным контекстом и местными институциями?

На этой десятой Манифесте стало окончательно ясно, что сменился формат. Но нельзя сказать, что именно она его сменила. На самом деле это накапливалось с опытом, с изменением ситуации, с изменением самой Манифесты. Я вообще не думаю, что есть какие бы то ни было форматы, которые должны мумифицироваться. Особенно, когда речь идёт о какой-то инициативе, связанной с поисковым, экспериментальным искусством. Манифеста изменилась, и Слава Богу. Может быть, она изменилась в худшую сторону, но в любом случае правильно, что она меняется.


В одном из интервью Вы говорили, что Манифеста всегда приходит в «места, где к ней не в полной мере готовы» и «где её не в полной мере ждут». Удалось ли Манифесте в Петербурге взаимодействие с локальным контекстом, и насколько Манифеста стремилась к этому?

Я не знаю, это Вы должны мне сказать. Я не питерский человек. Я здесь не живу, и я не наблюдал, как город воспринял Манифесту, как её воспринял Эрмитаж. Очевидно, Манифеста сделала такие усилия, развернув огромную, очень хорошую выставку. Манифеста сделала огромную публичную программу, которую подготовила Иоанна Варша, очень живую, оперативную, провокационную. Была проведена масса лекций, мероприятий. С другой стороны, у искусства всё-таки не надо отнимать его право на автономию. В конце концов, Манифеста приходит из места в место, из города в город, и везде она ищет способы установить контакт, но везде она остается Манифестой. У нее есть собственная история, собственная рефлексия. У любого куратора есть желание сделать серьезный большой проект, который он делает в очень большой мере для себя. Я думаю, что и Чайковский писал музыку для себя, и Достоевский писал романы для себя. Все мы, и я сам, когда делаю выставки, даже если они очень высокобюджетные, и мне надо отвечать на запрос публики, тоже в очень большой степени делаю это для себя.


Кураторский подход достаточно традиционен, что подчеркивает сам Каспер Кениг, называя себя не куратором, а «монтажником выставки в старом смысле определенной профессии, ремесла». Вы объясняете это исключительно личностными качествами куратора или влиянием места проведения выставки?

Безусловно, большую роль сыграл Эрмитаж. Он задает контекст. Нужно быть абсолютно глухим к истории искусства и к истории места, чтобы проигнорировать это. И хотя большая часть современных кураторов таковыми являются, Каспер Кениг таковым не являлся. С другой стороны, я думаю, он просто верен себе. Когда я говорил о праве куратора и художника быть автономным, то я в частности имел в виду и его: он очень эгоцентричный человек, очень упертый в свои позиции, свои представления. И в их пределах он сделал замечательную работу, и мне она очень нравится. Я думаю, культура развивается спиралями. Действительно, часы, как известно, дважды в сутки показывают правильное время. И Каспер, идя по своей собственной траектории, совпал с очень правильным временем. И 90-е с их расхлистанностью и провокационностью, и политизированные гламурные 2000-е, и 2010-е с их коммуникационной эстетикой – очень актуалистские. Сейчас, мне кажется, наступил момент сосредоточения, момент осмысления каких-то базовых вещей, и именно в такие моменты самоценные внутренние ресурсы искусства оказываются предельно важны. Вероятно, именно поэтому на меня произвел такое впечатление проект Каспера Кенига: он очень совпадает с умонастроением времени, по крайней мере, с моим умонастроением в это время.


Кураторский подход, реализованный Каспером Кенигом, часто критиковался за отсутствие сформулированного высказывания. Сомнениям подвергалась и цельность проекта. Удалось ли куратору, по Вашему мнению, создать единое пространство, объединить масштабную выставку в Главном штабе и точечные внедрения современного искусства в экспозицию Зимнего дворца?

Я вижу две вещи. Во-первых, мне кажется, что за последние десятилетия произошла одна интересная вещь: люди разучились смотреть. Люди разучились воспринимать искусство через перцепцию, взгляд. Это результат, во-первых, самого искусства, его медиализации, а во-вторых, некого опримитивления, которое культура претерпела в целом и в нашей стране в частности. Все в последнее время от искусства ждут скандала, провокации, но не самого акта смотрения. Есть ещё второй момент. Именно в последние годы наконец до некого усредненного умонастроения в профессиональном мире дошёл формат тематической концепционной выставки. Он стал мейнстримом и сейчас воспринимается очень догматично. От выставки наконец стали ждать темы, пресс-релиза с цитатами Рансьера, Бурдье, Бадью, в общем, правильных философов, «ушибленности» левизной. Этот формат стал каноном. Эти две вещи, каждая в отдельности и вместе, они заблокировали понимание этой выставки, так как вся она построена на перцепции, на очень тонких аллюзиях работ между собой. По-моему, очевидно, насколько она цельная, собранная. Она полифонически переплетена внутри. Каждая работа резонирует с другими через шаг. Там всё очень тонко выстроено и сплетено в поэтичный, удивительно тонко выстроенный узел.


Как вы думаете, важным ли было для куратора «участие» Матисса в Манифесте?

Конечно! Ведь вся выставка посвящена одной мысли: проблеме формы и реальности, искусства и жизни. Возьмите любую работу. Это всё про одно и то же. Искусство и жизнь. Например, Борис Михайлов. Майдан, политическая работа. Но ты смотришь: это Караваджо! Вадим Фишкин. И это опять жизнь. Чистая форма, но опять жизнь. Из всех работ Брюса Наумана он выбирает конкретную: ночная жизнь в его мастерской! И это опять жизнь, но пропущенная через всю формальную игру, которая живет в голове Брюса Наумана. Все работы об этом. А кто за это отвечает в ХХ веке? Матисс. Певец жизни и одновременно певец искусства как автономии. Так что это абсолютно ясный, безупречный, программный, манифестационный жест. Абсолютно правильно, что он там есть.


Манифеста по сути включала в себя три больших части: основной проект, параллельная и публичная программы. Стали ли все эти инициативы единым, цельным проектом? И насколько это было, по Вашему мнению, необходимо?

Конечно, есть специфика биеннальского формата: Манифеста предъявляет цельный проект, где всё - от дизайна этикеток до вступительного текста в каталог - это один проект. Он остаётся в памяти как цельный проект. То, что параллельно какие-то городские институции могут к этому что-то приурочить и развернуть, невозможно запретить. Большие события на то и большие, что они притягивают к себе публичное внимание. Даже если они в творческом смысле малоинтересны, этим можно пользоваться. Можно было бы, например, сделать Анти-Манифесту. Конечно, в каких-то ситуациях это можно просто проигнорировать, и в этом есть своя правда, потому что есть что-то суетное в таком повышенном интересе к «большим» затеям. Но если этим воспользовался город Петербург, или воспользовался кто-нибудь к благу Петербурга, то это замечательно. Это выбивалось из цельной концепции? Ну и отлично! На этом же не стоит подпись куратора.


В связи с политическими событиями неоднократно звучали радикальные призывы отдать площадку Манифесты украинским художникам. Годар говорил, что нужно не делать политическое кино, а делать кино политически. Виктор Александрович, как Вам кажется, можно ли сказать, что Каспер Кениг сделал выставку политически?

Я вам скажу вещь ещё более реакционную: во-первых, совершенно необязательно делать политическое искусство. И совершенно необязательно делать его политически. Конечно, мне кажется, что и политическая проблематика и проблематика инновативная, ломающая каноны, а это и есть "делать искусство политически", - эти вещи, они очень важны. Я ненавижу конформистское искусство, я не принимаю искусство, которое отказывается от поисковых задач, но политическая проблематика не исчерпывает богатство жизни и богатство тех проблем, с которыми сталкивается человек. В конце концов, мы влюбляемся, мы умираем, мы проходим через жизнь от одной травмы к другой, и этой своей комплексностью жизнь и замечательна. Меня смущает избыточная политизированность тем, что она обедняет возможности искусства. Но это не означает, что я настаиваю на консервативном и аполитичном искусстве. Я просто хочу сказать, что даже в такой драматический момент как тот, который переживает наша страна, с расколом общества, со всеми теми рисками, и политическими, и экономическими, и общественными, и культурными, которыми нынешний период чреват, все равно есть многое другое. И как-то редуцировать это было бы, с моей точки зрения, другой формой догматизма.


Социальная направленность публичной программы обусловлена необходимостью ответить на сложную общественно-политическую ситуацию?

Наверное. К тому же, Иоанна Варша делала свой проект в диалоге с Каспером Кенигом как контрапункт к его выставке, и в какой-то мере она должны была быть нарочито антиконсервативной. С  другой стороны, это просто модно. Поэтому мне и кажется, что это скучно. Политизированность становится новой конъюнктурой. Но сейчас действительно происходят вещи требующие осмысления, и замыкаться в башне из слоновой кости было бы неправильно.


Можете ли Вы сказать, что Манифеста 10 получилась актуальной?

Да. Я бы сказал, она получилась значимой. Манифеста замечательна не выставками. Манифеста всегда была интересна методологией. Она всегда экспериментировала. На этот раз она сделала очень хорошую выставку. И очень хорошую программу. Это уже замечательно. Я очень рад, что всё это получилось.


Текст:
Сабина Миналто
Фото:
Анастасия Кудрявцева