Интервью с режиссёром Кириллом Михановским | Бинокль

Интервью с режиссёром Кириллом Михановским

15 августа17:14
257

Недавно в прокат вышла картина «Гив ми либерти», в которой русские эмигранты и люди с ограниченными возможностями взаимодействуют в одном пространстве холодного Милуоки (Висконсин). В фильме органично сочетаются реалистичная и поэтично-художественная манера повествования, непрофессиональные актёры не уступают профессиональным — и всё это на фоне вечного хаоса, сумбура, смешения двух языков и культур, потерянности одного человека и целой группы людей. О непростом процессе создания картины, её особенном мире, взгляде на кино в целом — интервью с режиссёром фильма, русским американцем Кириллом Михановским.

Как вы работали с англоязычными актёрами? Они как-то знакомились с русским языком, русской культурой, чтобы лучше проникнуться историей?

Нет, никак не знакомились. Они живут в отрыве от этого всю жизнь и будут так жить. Для работы над этой картиной мне и не нужно было этого. Их столкновение с русским языком, русской культурой, знакомство, которое происходит в картине — именно это впечатление и нужно было сохранить.

Кажется, что музыка имеет в фильме особое значение — концерт мамы Вика, пластинка, которую пытаются проиграть герои.Так ли это?

Я не знаю, какое значение вкладывал в это. Какие-то вещи были уже прописаны в сценарии, какие-то музыкальные «номера» были продуманы нами заранее вместе с художественным руководителем театра-хора «Фрейлехс», Анной Мальтовой — мы знали заранее, что они будут исполнять, для каких эпизодов, в каких ситуациях. Какие-то же музыкальные включения родились в процессе работы над картиной. Но все произведения не случайны и не заменимы. Они выбирались очень долго, даже самой жизнью. Со всеми этими произведениями я долго знаком. А самую главную музыкальную композицию, Holacene в исполнении жителя Висконсина Джастина Вернона (группа Bon Iver, прим.ред.), под которую мы смотрим титры и которую используем в середине кинокартины — я открыл для себя в 2013 году, «жил» с ней 6 лет. Она уже считается ДНК этой картины. Более того, мы задействовали пластинку именно с этой песней.

На шоу талантов в центре для людей с ограниченными возможностями мы заранее оговаривали, что они будут исполнять. Мы были готовы к использованию этих музыкальных произведений. Ведь, если не быть готовым, можно попасть в ситуацию, когда просто не хватит денег, чтобы выкупить права на использование композиций.

Вообще я не люблю использовать музыку в фильмах, не делаю ставку на использование чужих музыкальных произведений. Это легализованный плагиат. Я не сторонник превращения фильма в набор видеоклипов, как это часто делают. Прятаться за чьим-то искусством, талантом — это неправильно. Если человек решается на использование чужой музыки, то он должен это заслужить своей работой с материалом.

Может быть, искусство в фильме, например, рисунки человека из центра для людей с ограниченными возможностями — вообще один из способов достижения той самой свободы, «либерти»?

Я не знаю. Мне просто очень интересен человек, интересны его рисунки. Моя работа как режиссёра — создать определённую жизнь и запечатлеть её. И мир этого фильма, мир главного героя вмещает этого молодого человека, который рисует деревья, небо, птиц — это образы, открытые к интерпретации. Если вы видите в этом свободу, это прекрасно.

А почему вы решили написать английское название фильма транслитом, не переводить его?

Это решил не я, а кинокомпания, которая занимается прокатом фильма в России. Но они любезно обратились ко мне за моим мнением — как назвать картину. Мнение у меня было сформировано уже тогда надо сделать транслитерацию. Мне кажется, это правильно, потому что, во-первых, это своеобразная непереводимая музыка — «Гив ми либерти». Во-вторых, это цитата из известного манифеста независимости времен американкой революции — «Give me liberty or give me death», «Дайте мне свободу или дайте мне смерть». В-третьих, эта фраза произносится на русский манер русскими эмигрантами и, благодаря этому, приобретает дополнительный смысл. А если удалось сохранить оригинальное произношение и при этом добавить выражению смыл — это большая победа. Оказалось, что у компании A-one films такие же соображения. Хотя я и сказал им: «Называйте фильм, как хотите — вы знаете, как правильно продавать картину вашему зрителю».

А, например, французы, которые известны тем, что оберегают свой язык как зеницу ока от всяких иностранных заимствований, тоже решили сохранить название, даже не спрашивая меня — просто Give me liberty по-английски. И правильно сделали.

Название получилось какое-то очень лёгкое, без претензий. Какая-то в том есть честность. А «дайте мне волю» — это как-то по-революционному. Что-то есть в этом шукшинское, а это отсылает нас совсем в другое место. Я надеюсь, это название не оттолкнёт зрителей от просмотра картины и они не посчитают её вредной американской пропагандой.

Поначалу фильм идёт в достаточно реалистичной манере, а в конце мы видим уже, например, игру с цветокоррекцией. Чем обусловлен переход к более явным художественным приёмам?

Когда мы смотрели эту сцену (с переходом в чёрно-белое изображение, прим.ред.) с оператором, мне показалось, что правильным будет разрешить её в черно-белом цвете. Мне хотелось сделать эту сцену очень простой, «сорвать с неё всю одежду», сделать «голой», бинарной. Хотелось, чтобы там было как можно меньше информации, отвлекающей нас от главного — от двух героев, которые борются с толпой, пытаются встретиться, найти друг в друге защиту. Никакой идеологии, манерности в этом решении не было. Эта сцена — не сон, не воспоминание. К тому же это финал — наверное, к финалу мы могли позволить себе такую коду.

С другой стороны, сейчас я уже думаю — если бы у меня было время «пожить» с картиной, я бы не так резко перешёл в чёрно-белое, а начал бы постепенно её высвечивать. Но на тот момент мне это казалось правильным. В этом чёрно-белом есть какая-то красота, благородство.

Другая сцена, которую я хотел разрешить в чёрно-белом варианте, это сцена дискотеки. Я рад, что это претерпело изменения. От цвета сцена выиграла. С моей подачи мы нашли довольно элегантное решение, сделав сцену в цвете и чёрно-белой одновременно, скрыв чёрно-белое от зрителя. От этого сочетания пришли восторг наши французские специалисты по звуку и цветокоррекции.

В фильме представлена русская эмиграция в Америке, люди с ограниченными возможностями. Вы не думали показать и жизнь обычного жителя Милуоки?

Это и есть обычные жители Милуоки. Я решил показать этот город таким. Из этого состоит мир нашего фильма. Но ещё более важно то, что так мы показали мир главного героя он окружён этими людьми в силу своей работы, образа жизни. Он живёт в доме, где живут в основном пожилые, малоимущие люди, большинство — бывшие русские эмигранты. А занимается он развозом инвалидов. Это его друзья, люди, которым он помогает, с которыми работает. Времени и пространства, чтобы показать весь мир вокруг него, у нас не было, нам приходилось выбирать. В этом, наверное, и есть взгляд автора на мир — он должен выбрать, что показать.

В кадре часто происходит некий сумбур, смешение языков, присутствует большое количество народа. Были ли сложности при съёмках таких сцен? И как снималась чёрно-белая сцена протестов?

Сложности, конечно, были. Это отнимает много времени. Требуется довольно большая команда, чтобы контролировать и близкий, и средний, и дальний план, а также действия всех персонажей. У нас в то время не было большой команды, не было денег, чтобы было больше времени — в общем-то, у нас не было ничего. Но нам всё удалось.

Чёрно-белую сцену снимали две ночи. Было очень холодно. Нам хотелось, чтобы в сцене было человек пятьсот. Ну в крайнем случае, двести-триста. Пришли пятьдесят человек. К середине ночи осталось человек двадцать пять. Все участники команды тоже принимали участие в съёмках этой толпы. В какой-то момент осталось человек двенадцать, наверное. И мы снимали в этих условиях. Было очень сложно, но мы справились.

А вообще было много отклонений от плана, сценария? Импровизации?

Конечно. Когда вы работаете с непрофессиональными актёрами, будьте готовы к сюрпризам. Мы вместе придумывали какие-то вещи — реплики, манеру говорить, ситуации. Например, йога дедушки. Мы снимаем сцену, а дедушка мне говорит: «А я ещё йогу умею делать». Я: «Покажите». Он лёг на пол и показал. Я говорю: «Ну, значит, будем делать йогу».

Вы не хотели бы снять большой фильм полностью в России?

Не знаю, хотел бы я. Но я не против, если это имеет смысл. Если есть интересный сценарий, если я его «чувствую», «подминаю под себя». Если есть хороший, сильный продюсер, которому я доверяю. Если есть финансирование.

То есть вы не принципиально работаете в Америке?

Нет. Я считаю, это правильно — работать в Америке, ведь я здесь живу. Мне кажется, верным утвердиться в кинематографическом мире как американский режиссёр, закрепить свою репутацию, снимать успешные американские картины — это важно, чтобы иметь возможность выбирать, где работать дальше. Пока ты не утвердишься хотя бы в одном месте, прыгать из страны в страну непросто.

Ваш фильм показали в Каннах, на «Сандэнсе». Для вас было бы важно, чтобы его показали и на русском фестивале?

Мне это неважно. Если это поможет картине стать более популярной — пожалуйста. Я отдаю это на рассмотрение нашим российским прокатчикам. Мне важно показать картину на том фестивале, который даёт фильму наибольшую возможность большой судьбы. В данном случае нам повезло — сперва с «Сандэнсом», затем с Каннским фестивалем. Ведь обычно картины после «Сандэнса» не берут в Канны — им нужны мировые премьеры. Но наш фильм, насколько мне известно, так им понравился, что они решили сделать исключение и взять его в программу «Двухнедельник режиссёров». Я не уверен, что в России есть фестиваль, сравнимый по значимости и влиянию с Каннским фестивалем.

Я смотрю на фестивали с практической точки зрения — для меня это не поездка на отдых, а работа. Я приехал в Канны уже уставший, до этого я работал восемь месяцев не покладая рук, без сна. Дальше началась техподготовка к премьере — например, я перекачиваю до пяти часов утра какие-то фотографии и посылаю кому-то. В семь утра я встаю, и начинаются интервью — это всё колоссальная отдача энергии.

Если прокатчики считают, что для того, чтобы картине обрести счастливую прокатную историю, ей нужно поехать на какой-то фестиваль в России, пусть посылают. Но это совершенно необязательно. Если бы мне гарантировали прокат во всём мире без всяких фестивалей, то зачем они мне? Главное, чтобы зритель увидел картину. Фестивали не должны превращаться в самоцель. На них приезжает много посредственных картин. Есть фильмы, которые ездят по разным фестивалям, но в прокат не выходят.

Но наш фильм будет на фестивале на Сахалине, был на фестивале «Стрелка» в Москве, на «Новой Голландии» в Санкт-Петербурге.

Как вы думаете, свобода для русского человека, живущего в Америке и русского человека в России отличается?

Не знаю. Думаю, для каждого человека, независимо от его происхождения и места проживания, своё понимание свободы. Я считаю, это очень важный вопрос — вопрос о свободе. Каждый человек должен постараться ответить на него сам.

А что такое свобода для главного героя?

Я не думаю, что он задумывался об этом. Мне кажется, он борется за свою свободу, но пока не понимает, что это. Он чисто интуитивно ищет её.

Текст:
Елизавета Журавлёва
Фото:
Официальные источники