Интервью с Дарьей Хреновой, режиссёром фильма о Петре Павленском | Бинокль

Интервью с Дарьей Хреновой, режиссёром фильма о Петре Павленском

26 декабря17:49
257


Фильм «Павленский. Голая жизнь» вышел в 2016 году. Однако в России картину показали только однажды — на фестивале «Артдокфест» в декабре того же 2016-го года. В Европе эта картина менее известна, потому что немецкая команда, на быструю руку сделавшая фильм о том же герое, значительно заполнила нишу интереса к акционисту в европейском пространстве.


Сейчас «Голую жизнь» периодически показывают в Европе. Недавно фильм увидела Варшава в рамках фестиваля российского кино «Спутник над Польшей», где картина получила специальный приз польского жюри. Там же режиссер фильма Дарья Хренова рассказала «Биноклю», как снимают документальное кино об акционистах и почему творчество Павленского уместно только в России.


Почему вы привезли в Варшаву «Голую жизнь», а не новый фильм «Вандалы», который вы представляли на летнем фестивале Perform в Москве?


«Вандалов» мы еще делаем. Мы представили в «Гараже» некую рабочую версию. То есть, она была закончена, но мы намерены снимать еще какие-то вещи из жизни акционистов, которые были знамениты в свое время, а пропали, потому что все оказались за рубежом. Была идея их немного выхватить, но на это нужны деньги, которых, как обычно, у документалистов нет. Поэтому мы пока немного зависли в поисках.



В «Вандалах» есть кадры, которые снимались для фильма «Павленский. Голая жизнь», но не вошли в него?


Да, конечно. Для «Голой жизни» у меня было больше материала. Как обычно это и бывает, в фильм попадает какая-то десятая часть, потому что отфильтровал сто раз. И остается материал, который мог бы быть основой какого-либо еще фильма. Мы не хотели делать второй фильм про Павленского. Хотели про акционистов, которые объясняют все эти акции, что в последние годы делал Петр. Все забыли, что у него есть предшественники — Александр Бренер, Олег Кулик, Анатолий Осмоловский. То есть весь ряд российских акционистов, которые выходили на площадь, кстати, на Красную площадь, и там что-то делали. Например, Бренер в красных боксерских перчатках молотил там храм Василия Блаженного и кричал «Ельцин, выходи». Но этого никто не помнит, потому что тогда это было воспринято узкой аудиторией.


Фильм «Вандалы» был бы некой объясняющей историей, откуда все это взялось, почему Петя вдруг прибил свои яйца к Красной площади. Не просто так он пошел и прибил, а у него была куча предшественников. И все это вписывается в одну линию.


Я слышала такое мнение, что в 90-е акционисты воспринимались не так, потому что там якобы был дух свободы…


Да-да. Поэтому не очень обращали на них внимание. То есть они были как какие-то хулиганы, но милые. И все на самом деле хлопали, стоя на Красной площади. Бренер в перчатках — там вообще пафосно приехала машина милиции и забрала его под гром аплодисментов. В общем, это все было как-то невероятно в будничные дни.


К нашему времени все так остепенились, стали такие выхолощенные, официальные, строгие. Нетерпимые, что самое важное. Поэтому любой поступок, что выходит за понятные пределы, осуждается настолько бурно. В 90-е то, что делает Петя, могло каждый день происходить. И мало кто обратил бы на это внимание, потому что все ходили чумные. Акцией, наверное, можно было назвать все, что ежедневно происходило в Москве. А тут получается такая одинокая фигура в пустыне, где все держат себя в каких-то рамках.



Сможет ли Павленский развивать свое творчество в Европе?


Я считаю, что нет. Не знаю, насколько приятно ему было бы это слышать и насколько он сам с этим согласен. Но давайте возьмем, например, арт-группу «Война». Чем она знаменита после выхода за пределы России? Тот же Александр Бренер. Все, мы не слышим о нем. Ну, Олег Мавроматти, он делает фильмы.


Надежда Толоконникова клипы снимает.


Они-то живут в России. Они просто там работают. Ездят в Америку и Великобританию — ставят спектакли, клипы. Но они россияне.


И я думаю, что без нашей почвы эти художники сразу теряют свой какой-то фундамент. Потому что [их творчество возможно] только в нашей какой-то атмосфере непонятного неприятия и одновременно симпатии к бунтарству. В России есть две эти противоположные грани, и я не уверена, что они есть в Европе. Люди там лояльны, толерантны, но все равно существуют требования не выходить за пределы по какому-то гражданскому самосознанию. Там совсем другой подход к жизни, и я не представляю, как это будет. Наверное, вот как Павленский сейчас поджёг банк (акция «Огонь революции» в Париже — прим. ред.). Это все восприняли как хулиганство, правильно? Потому, что это другая среда.


А еще мне кажется, на Земле несколько планет. Россия — это какая-то планета. Пересекаешь границу — и реально находишься в другом мире. Будь это Китай, когда ты в Благовещенске переплываешь реку, – ты не только территориально, но и ментально, энергетически находишься в другом месте. Во-первых, там не хочется всего этого делать, что тебе хочется делать в России. Во-вторых, тебя не так воспринимают, абсолютно не так. Для этого нужно подготовиться и как-то адекватно выступить, правильно? А весь полученный багаж, он только для работы в России.


Я боюсь, что это очень сложно вынести на какой-то международный, интернациональный уровень, как у Марины Абрамович. Почему-то как с кино у нас — для России смотрится, а попробуйте вывезти его в Америку, там мало кто среагирует. Оно не может быть универсальным, мы не можем преодолеть какой-то свой барьер.


Вы рассказывали, что во время монтажа фильма у вас возникли разногласия с Павленским. А сейчас вы с ним общаетесь?


Мы разругались очень прочно, мы монтировали фильм в муках. Зря делали его очень долго, потому что параллельно вышел немецкий фильм, и его создатели перекрыли нам весь рынок своей картиной про Павленского. Хотя они не были с ним в таком контакте, не жили у него дома. Но они выставили свой фильм, и мы оказались где-то в хвосте.


В общем, это была нервная ситуация, мы пытались завершить монтаж несколько месяцев. Петр стал высказывать свои мнения, вдруг стал выступать как цензор. Что вообще было несовместимо с моими представлениями о том, как он должен свободно себя проявлять и терпимо относиться к проявлениям других людей. Тем более в отношении того, как он выглядит на экране. У них были очень большие претензии, как на экране выглядит Оксана, его жена. Хотя мне казалось, что она там просто зайчик и плюшевый мишка, потому что, по сравнению с тем, как она выглядит в реале, я ее выдала ну просто! А у меня они спросили, почему ты так ее ненавидишь. Хотя мне казалось, что я ее максимально идеальной сделала.


После тюрьмы (арест после акции «Угроза» на Лубянке — прим. ред.) Петр выражал ко всему недоверие. По-моему, они думали, что я сделаю что-то его компрометирующее, что просто меня оскорбило. Потому что мы были в хороших отношениях, и вдруг какое-то подозрение. Мы просто ужасно разругались, послали друг друга на все буквы и больше не общались с ним. Поэтому после его отъезда ничего, никаких контактов.



А с создателями второго фильма про Павленского вы общались? Обсуждали как-то эту ситуацию?


Да, они параллельно снимали. Мы с Петром начали все с осени обсуждать, зимой встретились – это 2014 год был. В 2015-м году уже снимались. И вдруг где-то весной появляются немцы.


Вообще они, несмотря на то, что это Европа, нарушили все вообще конвенции, и просто параллельно снимали кино. Грубо говоря, я живу в квартире (Павленского — прим. ред.), они приезжают и снимают интервью, а потом везде выставляют, что они единственные проникли в жизнь Павленского. Я думала, что так делают только русские. Потом оказалось, что европейцы очень даже мастаки продать свою историю. И, кроме того, мы выискивали каждого владельца фото, права у каждого. А потом оказалось, что немцы этим даже вообще не озаботились. Я была так поражена продакшном Европы!


А сейчас вы не хотите поступать так же — делать фильмы без авторских прав?


Надо все это делать. Когда ты в Европе показываешь кино, то нужно иметь все документы, что фотограф не против, что его фотографии есть в фильме.


Никакой успешной коммерческой истории «Голая жизнь» не имеет, потому что в Европе существует немецкая версия. Ну, значит так. Мы сделали честно. Я начинала сама: сама ездила в Питер, сама снимала Петра, вводила во всю эту историю с Лубянкой, потому что я снимала, как он все это поджигал. А потом ко мне подтянулись продюсеры Александра Жукова, Влад Кеткович и латышский продюсер Гунтис Тректерис, он помог нам с постпродакшном. Вот такая у нас работа. А с тем, что существует второй фильм, я уже ничего не могу поделать.


А почему сам Петр согласился на оба фильма? Он же мало общается с журналистами.


Он очень грамотно выстраивает пиар вокруг своей персоны. Этого у него не отнять. Это не в качестве критики, но он очень хорошо занимался своим пиаром. Он мне говорил, что они там что-то снимают, на каждый суд приходили. Хотя я видела, что они ходят-снимают. Он просто думал, что этот фильм будет для Европы, а наш для России. Но на самом деле наш точно так же для Европы. В России его же запретили показывать. Единственное, где мы показали в России, — это фестиваль «Артдокфест» в декабре 2016 года.


А где вообще можно посмотреть ваш фильм? В кинотеатрах его нет, в интернете его тоже нет.


Я хотела выгрузить его, но латвийская сторона категорический против, потому что они должны перед своим фондом соблюдать свои какие-то обязательства. У них как раз все «оффишал». Поэтому я не могу выгрузить. Еще немножко надо подождать, когда пройдет срок.


Мне кажется, что большинство людей в России считает, что Павленский немного странноватый.


Больной.



Тогда почему он делает все свои акции в общественных местах? Почему бы не устраивать их в каком-то ограниченном пространстве для отдельной группы людей?


А почему? Он же высказывает свой общественно-популярный взгляд. В первый раз это вышло невольно, он не собирался делать акцию. Он просто был против посадки Pussy Riot за решетку и вышел, зашив себе губы. В принципе, так делают зеки. И прибивают себя к нарам тоже зеки. Это просто был его публичный показ своей гражданской позиции: ребята, что происходит, очнитесь. Но его просто никто не понял.


Но кто-то понял. Поэтому это имело успех, и он почувствовал, что он на каком-то правильном пути, что свою гражданскую позицию можно показывать обществу. Я считаю, что это верно. Не в салоне каком-нибудь Готье показывать, а на Красной площади. Потому что сразу ясна политическая окраска твоего высказывания. В салоне очень просто раздеться и сесть прибить себя. А на Красной площади для этого нужно очень крепко подготовиться и постараться. Так, чтобы, например, одежда не лежала. Вот как вы разденетесь так, чтобы вас никто не остановил, пока вы будете раздеваться? Все говорят «я тоже могу себя прибить», но никто не может. Поэтому эти высказывания должны быть в публичном пространстве, а не в музее. Они касаются гражданской позиции, к которой ты можешь примкнуть и быть с ним. И я бы сказала, он немножечко поднял дух. Потому что в России все в такой политической апатии, все перестали выходить на улицы, газеты перестали писать свободные взгляды – все закрылось и притупилось.


А как же митинги, которые устраивает Алексей Навальный?


Это очень маленький процент. И они такие, искусственно простроенные. Я не очень верю в митинги Навального. Я не хожу на них. Это какая-то попса, это не народный гнев. Раньше было действительно массово, сейчас это скорее как какие-то вылазки, а не широкое явление. И все равно люди боятся. Прекрасно знаю, что каждый обсуждает, постить это в фейсбук или уже не надо. Писать это в газете или уже никогда не напечатаешь. Ситуация другая. Поэтому когда кто-то выходит и публично говорит, думаешь, что ты не один, и чувствуешь, что что-то не то в государстве. И кто-то может это хотя бы публично показать.


А как-то вообще современные акционисты, современное искусство влияет на власть?


Оно никак не влияет на власть. Просто в обществе вся энергетика усосалась, все стали как такая подчиняющаяся масса, и, когда кто-то говорит свое против, это немного уравновешивает баланс. А власть, я думаю, они только смеются и свои брюшки почесывают. Ну как ты на них повлияешь? Но сказать четко, во всеуслышание, что люди подавляемы, что они прибиты, что опять Красная площадь давит людей, это высказывание сразу уравновешивает какую-то часть с этими подавленными, сломанными, подчиняемыми. Есть просто другой полюс.


Но все равно искусство сейчас как-то уж тесно связано с политикой: «Матильда», Кирилл Серебренников…


Ну «Матильду» сюда не надо, мне кажется. Есть попса, а есть какие-то яркие гражданские высказывания. У «Матильды» не было гражданского высказывания, это просто история.


А Кирилл Серебренников? Столько людей пытаются поддержать его, защитить.


И что, защитили? Вообще там все профессионально было выстроено. Даже в интернете стали писать про него какие-то не очень хорошие вещи, многие замолчали. Я тоже как могла, хотела поддержать Серебренникова. Как раз выложила в интернет «Голую жизнь». Но мне сразу латышские коллеги постучались.


Мне казалось, это единственное, чем я могу поддержать Кирилла Серебренникова. В фильме показан весь механизм уминания человеческой личности. Вот эта власть, которая подавляет и которая формирует людей, которые сами же будут создавать концлагеря, — это об этом.


Неважно, что кто-то один там пострадал. Важно, что формируется общество, которое будет участвовать в этом подавлении. Вот что ужасно и с чем надо бороться. Концлагеря – это же реальность, которая недавно была и которая вообще могла существовать. Это вопрос, который был в течение фильма, пока делался. И у меня появились ответы на мои вопросы о том, как это получается. Вот так это получается – никто не протестует против создания механизмов, которыми регулируется общественное сознание, и потом само же общество продуцирует это подавление и убийство. Это долго можно обсуждать. Это же не власть берет и расстреливает, это формирует общественное сознание. Люди становятся управляемыми и считают, что все, что они делают, абсолютно верно. Сначала инвалиды считаются нелюдьми, потом нелюдьми считаются какие-то национальности. Все переходит потихонечку, плавненько переплавляется в то, что кого-то можно уничтожить. И дальше начинается вся эта мощная история о том, что можно изолировать, дальше – можно уже истреблять. И получаются эти чудовищные трагедии ХХ века.


А что сейчас происходит в России, на ваш взгляд?


Создание этой самой массы. В принципе, это уже успешно обработано. Потому что люди, которые пишут что-то в интернете.… Ну, вначале эти боты, которые писали посты ненависти, а сейчас многие люди действительно высказывают свое мнение, очень радикальное: всех расстрелять, всех придавить, всех удушить. В любой момент это может широко развернуться.


Вы говорили про проблемы с финансированием. А с какими еще проблемами сталкиваются режиссеры, когда снимают документальное кино?


Наверно проблема организации материала. Потому что должна быть история, которая понятна. То есть не просто режешь кадры, а ты должен сложить историю так, чтобы твой эмоциональный порыв был ясен и понятен. Вот это наверно сложно. Ну, и самое главное, это, конечно, отсутствие денег. Начинаешь всегда с нуля просто. Дай бог, если кто-то потом появляется. Обычно для режиссера или автора это все никак не окупается. Это скорее какое-то испытание, которое ты проходишь.



Текст:
Татьяна Кучинская
Фото:
из архива Дарьи Хреновой