"Бывало каждому по веснадцать..." | Бинокль

"Бывало каждому по веснадцать..."

19 августа02:46
257
Стефания Данилова - поэт, "словопийца".
На днях разменяла третий десяток.
Утверждает, что замужем. За Петербургом.

Несмотря на юный возраст, в арсенале имеет около трёх тысяч стихотворений, а за плечами - пять поэтических сборников. К своему двадцатилетию девушка выпускает шестой - "Веснадцать". Выпускает она его с ярко накрашенными губами, в блестящем платье, курящая и надушенная сладкими духами с нотами заварного крема и фруктов.

Современную ситуацию в поэзии называет Алюминиевым веком русской поэзии, поскольку из алюминия делают не только посуду, но и самолёты, а задача поэта сделать тяжёлое слово - лёгким. К тому же Стефания организовала свою литературную студию 13 февраля 2013 года, а номер алюминия в таблице Менделеева - 13, все эти совпадения с чёртовой дюжиной поэтесса посчитала знаком и назвала студию "Поэты Алюминиевого века". Кстати, в рамках работы студии каждый желающий может бесплатно научиться писать стихи.

Девушка читает двести книг в год, сто из которых - поэзия. Скорее всего, именно поэтому в творчестве Стефании видны аллюзии, отсылающие читателя то к Пушкину ("Я Вас любила"), то к Есенину ("Письмо женщине"), то к Сэлинджеру ("Надропастьюворженщина"), то к Бродскому ("..прихожу умирать на Васильевский Остров"), то к Мериме ("...войду я танцовщицей Карменситою"), то ещё к кому-нибудь. Придя на поэтический вечер Стефании, можно заиметь ощущение, что оказался на экспресс-курсе по мировой литературе - только и успевай восстанавливать в памяти сюжеты Кафки, или образ Лолиты, или библейские истории. А также здесь придётся вспомнить языки, сленг и смочь разобрать авторские неологизмы.

Сама Стефания регулярно следит за творчеством таких современных поэтов, как Аля Кудряшева, Юлия Мамочева, Саша Кит.
Литературного оргазма достигает тогда, когда в процессе чтения понимает, что сама написать лучше не смогла бы.

Сегодня поэтессу каждый может встретить в "Буквоеде" на Загородном, в книжном Стефания работает продавцом-консультантом. Там же можно будет купить её новый поэтический сборник, а пока публикуем несколько стихотворений из него:


Первое летнее письмо для тебя


Июнь. И юность здесь цветет и пахнет,

а мы с тобой играем в стариков,

над этим кто-то охнет, кто-то ахнет,

всплеснет руками, и всплеснет рекой

тот, кто за нами наблюдает свыше

с распутной девкой, мертвою весной,

посмеиваясь, будто кот на крыше

над нашею мышиною вознёй.


А летом пахнет разве что из книг,

что вовсе не забаву, но забвенье -

мне дарят. Полупьяный выпускник

пытается остановить мгновенье,

рукой цепляясь в волосы ветров,

страшится навернуться с парапета...

Доносятся аккорды о неспетом

из-за дверей закрытого метро.


Уже не раз, два, три, четыре, пять,

а крайний раз, когда хватает пальцев,

считающих года, ворон и зайцев.

Две буквы и старославянский ять -

как знак того, что есть куда расти,

как пересказ того, что на душе, но

споет, пожалуй, разве что О'Шеннон

о том, как Богу душу отвести.


Приди ко мне и не предупреди

о том, что ты не сделаешь со мною,

о том, как на потеху дядьке зною,

что поджидает где-то впереди,

отдашь с надеждой, что перекрою

полуторагодичные наброски

своей любви, печальной и неброской,

не удержась на тоненьком краю.


Изогнут позвоночник у моста

не для того, чтоб на него вставали

те, кто хотел любви на сеновале.

Оставь меня. Оставь меня. Оставь

с разломанною надвое судьбой -

гранитной или шоколадной плиткой,

рапунцелькой, ассолькой и лолиткой.

Оставь меня наедине с собой.


То есть - с тобой. Пока в свои права,

как регент под мотивы регетона,

вступает лето, время есть. И то на

моих часах оно пьяно в дрова.

Июнь! Сочти не за императив,

но крайне убедительную просьбу.

Нам это лето провести не врозь бы,

чтобы сменился этот лейтмотив -


#любовь, #я, #ты, #люблютрамвайкуплю,

и дождевое облако из тегов...

Подумать только - из-за человеков

везде идут дожди, куда ни плюнь.

Не плюй в лицо, подставленное для

касания руки, для поцелуя.

Слезой свое письмо не подсолю я.

В нем раны слов давно уже болят.



Больничный блюз (Бабушке)

из асфальта растет очумелый лютик и таращится в стекла пустых
витрин. надпись про коляски лежачим людям грубо нацарапана на
двери. женщина под сорок дымит цигаркой, на лице лиловеет
большой ушиб. солнце лижет крышу почтовой маркой. кроме нас
тут, в общем-то, ни души.

я бахилы синенькие надену, на гитаре нервов стяну колки. и меня
сжуют на закуску стены, желтые, как зэковские клыки. поднимусь
на лифте. пойду направо, как на дым придушенного костра.
сколько смерти видела сквозь оправу эта подусталая медсестра?

лето примостилось у нас в палате, медсестричке солнышком
заплатив. пожилая женщина в белом платье так похожа на
девочку лет пяти. у нее очки и резинкой красной стянут
ослепительно-белый хвост. может, были правы, кто "жизнь
прекрасна" говорил, сжигая последний мост?

по-ребячьи тоненькая в обхвате, тающая свечечка на свету
бабушка, лежащая на кровати - мой случайный повод случиться
тут. я кладу бананы и сок на тумбу. сяду рядом, буду в глаза
глядеть. спит она, но бледные шепчут губы мне про суп,
оставленный на плите. я давно уже разучилась плакать, но в душе
смурные богатыри сапогами месят больную слякоть. память вышла
на лестницу. покурить...

я листаю прошлое, как страницы. буквы неприветливо скалят
пасть. Господи, храни в областных больницах всех, кого
угораздило в них попасть, и ее храни там, мою родную. дай ей
солнца в окнах, тепла, воды. смерть нехило проголодалась, ну и
ждет, когда с ней вновь перейдут на "ты"...

Господи, что ты слушаешь олигархов? у таких полна без тебя
казна. сохрани старых жизней бордовый бархат. пусть им будет
еще хоть одна Весна. этой ночью кто-то тусует в Ницце и кричит
кому-то: you're fucking hot! В неотремонтированной больнице
тысячи надеются на восход. подвяжи расшатанные основы этой
жизни, которую Ты создал!

этой ночью там кто-то замерзнет снова.
и в уставшем небе взойдет звезда.



***

Бывало каждому по веснадцать, возраст, когда нам так много мнится,

сейчас нам принцы уже не снятся, но распорхавшиеся синицы

и распахнувшиеся объятья - мир, что мы завтра за час объедем,

то, что служило нам опиатом, не прослужило и двух обеден.

Когда нас кем-нибудь величали, тех по асфальту мы волочили

чтоб не звенело в ушах печалью похлеще плача виолончели.

Чтобы не плакались нам в жилетки, не выворачивали желудки.

Не выпускайте себя из клетки, не выпускайте себя из будки.


Вот и аукнулось нам в трех соснах антилюбвином безалкогольным.

Девятый зуб прорезался в дёснах. Но мы не чувствовали, что больно.


Там, где нас нет, там осталось то, что тогда мы все называли детством.

Порой оттуда приходит почта — ребячьим смехом, что по соседству,

и поцелуями между лестниц... чужими. Мертвому нет припарок,

когда который по счету месяц, воспламеняя свечной огарок,

мы трем ладошкою об ладошку и дышим на фитилек погасший -

нам всем влюбиться бы хоть немножко.


Там, где нас нет — мы не стали старше,

как здесь, до боли тысячелетни и неподвластны весенним граям,

скрывая зиму в пальтишке летнем.

Нет. Нет!

Мы больше так не играем.


Там, где нас нет, хорошо и зябко, на остановке в тумане зыбком.

Ты начиналась, мой свет, как зяблик,

да вот закончилась безъязыкой.



***

Так ты смотришь на человека, а он - музей.

Ты не знаешь его родителей и друзей,

только имя и пару-троечку увлечений.

Вы едите дешевенькое печенье,

задним планом играет фильм ни о чем вообще.

Человек - не профессор каких-нибудь кислых щей,

не звезда эстрады,

не нефтяной магнат.


Он себя не умеет в принципе ставить над

чем-нибудь или кем-нибудь, кроме пола.

Не надейся, что ты пробьешь его фаерволы

так легко, как это сделали до тебя.

Человек живет, немало перетерпя,

от любви до смерти родных и близких,

на руке написанных слов английских

перед важной контрольной, которую он не сдал,

у него во лбу невидимая звезда,

к ней стремятся, как в колыбель к Христу

те, кто после приколют его к кресту.


Человек сам себе священник и уркаган,

в человеке множество органов и оргАн,

на котором играли, а после разбили в хлам.

Человек не делится пополам,

но если он поделился с тобой печалью,

значит, он от себя зазвенел ключами,

заходи, вытри ноги и плащ повесь

в гардероб.

Человек - абсолютно весь -

как Булгаковский дом или Эрмитаж.


Сколько ты навскидку ему ни дашь -

он окажется старше

на пару тысячелетий,

да, вот он,

в забавном цветастом пледе,

с неизменной улыбкой - видно, хороший грим.

Говори с ним.

Обязательно говори,

и пока снаружи народ глазеет,

становись экспонатом его музея,

фотографией в галерее его друзей.

Ты и сам не заметишь, как твой музей

обновится свеженьким экспонатом.

И тебя станет больше на целый атом,

а на деле - на целый огромный мир

отношений между двумя людьми.


Я смотрю на тебя - а ты, предположим, Лувр,

самый лучший из всех имеющихся музеев.

Я боюсь,

что тебя обратят в золу

или что когда-нибудь ключ посею.


Авторская орфография и пунктуация в стихотворениях сохранены.
Текст:
Татьяна Бакун
Фото:
Татьяна Бакун